Элегии
Elegidia
Вступительная заметка
Сульпиция — единственная поэтесса, чьи латинские стихи дошли до нас из античности: шесть коротких элегий, сохранённых в третьей книге Тибуллова корпуса ([Тибулл] 3.13–18). Она была дочерью правоведа Сервия Сульпиция Руфа и воспитанницей знаменитого покровителя искусств Марка Валерия Мессаллы Корвина. Написанные около 20 года до н. э., в самый разгар августовского Рима, эти стихи говорят от первого лица — женского — о любви к молодому человеку, которого поэтесса зовёт греческим псевдонимом Керинф. Это редчайшая вещь: подлинный эротический голос римлянки, не литературная маска, сложенная мужчиной.
Собрание открывается вызовом (3.13). Женщина объявляет о собственном исполненном желании и отказывается его скрывать: ей позорнее было бы утаить любовь ради доброго имени, чем открыть её. Ключевая пара слов элегий — pudor и fama, стыд и молва, то давление репутации, которому Сульпиция противопоставляет свою гордость. Заключительная строка — «пусть скажут, что достойная была с достойным» (cum digno digna fuisse ferar) — не признание, а похвальба, и переводить её следует со сталью.
Шесть стихотворений держат два регистра. 3.13 и 3.14–15 сравнительно прозрачны: манифест, жалоба на постылую поездку в деревню ко дню рождения, облегчение, когда поездку отменяют. 3.16–18 — стянутые, синтаксически плотные, почти стиснутые: ревность к «потаскухе» за прялкой (3.16), где патрицианка Сульпиция, «дочь Сервия», ставит своё сословное достоинство против низкородной соперницы; упрёк во время горячки (3.17); запутанное самоопровержение (3.18) — один длинный, свёрнутый условный период, который лучше держать как единый удержанный вздох. Читателю стоит следить за тем, как одна и та же гордость то звучит открытым торжеством, то сжимается в оскорблённую нежность.
Латинский оригинал — элегические двустишия; настоящий перевод передаёт их ясной современной русской речью, без навязанного метра и рифмы, сохраняя построчную структуру подлинника, чтобы параллельное издание совмещалось строка со строкой. Римские имена и божества — Киферея, Венера, Камены, Мессалла, Арретий — оставлены в их античной форме и не осовременены.
было бы мне позорнее в молве, чем открыть кому-нибудь.
Умолённая моими Каменами, её
привела Киферея и вложила мне в самое лоно.
Исполнила обещанное Венера: пусть о моей радости расскажет
та, о ком скажут, что своей она не изведала.
Не стала бы я ничего вверять запечатанным табличкам,
чтобы прежде моего никто их не прочёл, —
но провиниться мне отрадно, а слагать лицо для молвы
противно: пусть скажут, что достойная была с достойным.
quam nudasse alicui sit mihi fama magis.
Exorata meis illum Cytherea Camenis
attulit in nostrum deposuitque sinum.
Exsoluit promissa Venus: mea gaudia narret,
dicetur si quis non habuisse sua.
Non ego signatis quicquam mandare tabellis,
ne legat id nemo quam meus ante, uelim,
sed peccasse iuuat, uultus componere famae
taedet: cum digno digna fuisse ferar.
проводить в докучной деревне и без Керинфа.
Что слаще города? Разве усадьба впору девушке,
и стылая река на арретинском поле?
Уймись уже, Мессалла, слишком радеющий обо мне;
не ко времени, родич, бывают частые дороги.
Здесь, увезённая, я оставляю душу и чувства мои
по своей воле, хоть ты и не даёшь мне быть, где хочу.
et sine Cerintho tristis agendus erit.
Dulcius urbe quid est? An uilla sit apta puellae
atque Arretino frigidus amnis agro?
Iam, nimium Messalla mei studiose, quiescas;
non tempestiuae saepe, propinque, uiae.
Hic animum sensusque meos abducta relinquo
arbitrio, quamuis non sinis esse, meo.
Теперь можно в свой день рожденья быть в Риме.
Пусть этот день рожденья мы все справим вместе —
тот, что нежданно тебе сейчас выпал.
Natali Romae iam licet esse tuo.
Omnibus ille dies nobis natalis agatur,
qui nec opinanti nunc tibi forte uenit.
себе позволяешь — как бы я вдруг, безрассудная, не пала жалко.
Пусть тебе тога дороже и придавленная корзиной для шерсти
потаскуха, чем Сульпиция, дочь Сервия:
встревожены за меня те, кому больнее всего одно —
как бы я не уступила ложу безвестному, ничтожная.
о том, что теперь жар терзает моё изнурённое тело?
Ах, я не иначе желала бы одолеть злую хворь,
как если б думала, что и ты этого хочешь.
Но что мне за польза одолеть хворь, если ты
равнодушным сердцем можешь сносить мои беды?
quod mea nunc uexat corpora fessa calor?
A ego non aliter tristes euincere morbos
optarim, quam te si quoque uelle putem.
At mihi quid prosit morbos euincere, si tu
nostra potes lento pectore ferre mala?
какой, сдаётся, была немного дней тому назад,
если что-нибудь за всю мою юность я, глупая, свершила,
в чём призналась бы, что раскаиваюсь сильнее,
чем в том, что прошлой ночью тебя одного оставила,
желая утаить мой собственный пыл.
ac uideor paucos ante fuisse dies,
si quicquam tota commisi stulta iuuenta
cuius me fatear paenituisse magis,
hesterna quam te solum quod nocte reliqui,
ardorem cupiens dissimulare meum.